Меня зовут Роман Мачнев, мне 42 года. В сентябре будет три года, как я учусь в «Вверхе».
Я пришёл в «Вверх» учиться, потому что у меня с грамотностью ноль. Базовых знаний по русскому и математике практически не было, даже писать прописью — ноль, ноль полный.
Но благодаря Татьяне Андреевне [Лупиной] всё по зёрнышку, по крупице. Особенно за этот учебный год произошёл большой сдвиг в письме. Конечно, самостоятельно написать без ошибок мне ещё сложно, но всё-таки я уже что-то пишу. Если дают какой-то текст в печатном виде, я переписываю его прописью. Это большое достижение.
Без этих навыков сложно устраиваться на работу или даже элементарно сходить в поликлинику зарегистрироваться.
без дома
С учёбой всё было сложно. Я человек, который всю свою сознательную жизнь жил без паспорта. Лиц, не имеющих прописки, к сожалению, ни в одну школу не берут. Нет паспорта, ты нигде не прописан, нигде не зарегистрирован – естественно, никто не возьмёт ни в какую школу. Я элементарно даже не мог получить базовую медицинскую помощь. Ни к зубному, ни по острой боли. И такое было.
1991 год. Тогда ещё Советский Союз был. Нас, детей, в семье трое. Две сестры и я. Мама, бабушка. Отец ушёл из семьи, когда мне было пять лет. Мы в девяносто первом уехали на юг из-за болезни матери.
Мы все москвичи. Мы родились в Беляево. В двух- или трёхкомнатной квартире. Мы уезжаем и остаёмся без этой квартиры. Потом, через какое-то время, мы возвращаемся в Москву. И Советский Союз рухнул. Наступила Россия. За бортом осталось полстраны. И люди не понимали, что делать, куда идти. Кому писать, кому жаловаться. Голод, нищета, разруха и криминал.
На Площади трёх вокзалов просто сотни людей были, которым идти некуда, ехать некуда. С работы их всех повыгоняли, повышибали. Кто-то спивался. Люди оказывались без жилья, без квартир. Картина была страшная.
И мы, когда вернулись в Москву в 93-м, по-моему, году, какое-то время ночевали в подъезде того дома, где мы родились. Потом везде нас покидала судьба. Мы скитались. Мне, наверное, на тот момент было лет пять. Младшая вообще кроха была.
Мы оказались в подмосковных Жаворонках. У бабушкиной, вроде как, двоюродной сестры на даче. Она нас временно пустила. Потом она попросила нас съехать.
И мы жили в одной сторожке года два. И в другой сторожке мы прожили больше двенадцати лет.
Младшую сестру забрали, когда мы жили в сторожке. В те годы — не в детский дом, а в приют. И за счёт того, что она попала в приют, она получила квартиру. А старшую забрала к себе или тётя, или какая-то двоюродная сестра моей бабушки. Я остался с бабушкой и с мамой, чтобы их не бросать, никуда не пошёл, ни в приют, ни в детский дом. И остался без жилья и без грамотности.
И мы жили в этой последней сторожке. Она не отапливалась вообще. Её поставили как временную, для собраний летом дачников. И, несмотря на то что это были советские люди, и дети их взрослые, и внуки ходили мимо сторожки и говорили: «Вот здесь семья бомжей живёт», – это для них было нормой. Мы на протяжении 12 лет только это слушали и слышали, что здесь семья бомжей живёт, им жить негде. Председателя СНТ, который нас пустил в эту сторожку жить, не стало. Второй председатель тоже был более-менее лояльный человек, его тоже не стало. Третий уже был не лояльный человек. Он говорит: «Люди жалуются, что вы здесь живёте».
Мы даже оплачивали электричество, но нам всё равно его отрезали, чтоб мы быстрее съехали. Годы мы жили без электричества. Готовили на буржуйке, жили при свечах. Как в Средневековье.
Сторожку возводили как временную. Она без фундамента, просто щитовая. Этот домик стоял на земле, на каких-то двух-трёх кирпичах. И, естественно, часть стенок и часть пола прогнили. Мы жили в холоде. У младшей сестры было обморожение лица, у меня обморожение кистей рук, коленки.
Ни у кого, естественно, ни у мамы, ни у бабушки даже пенсии не было. Потому что на руках у них были советские, уже недействительные паспорта. А чтобы в те годы получить современный паспорт, нужно было иметь прописку, а прописки не было. И долгое время жили без пенсии и с советскими паспортами. Выживали кто как может. Было, конечно, очень тяжело.
Бабушка и мама получили паспорта. Бабушка сумела накопить 600 долларов. Она в Смоленской области купила в коммуналке комнату около 8 квадратных метров. И она там прописалась. И мама прописалась. Даже несмотря на то что у нас в семье ещё трое детей, сказали: «Прописывать на эти 8 метров больше никого не будем». Настолько всё было тяжело и плачевно.
Мы из сторожки в Жаворонках съехали, успели пожить в Шатуре, это Московская область, и там в Шатуре бабушки не стало, она умерла. У неё было два инсульта. Первый случился ещё в Жаворонках, второй уже в Шатуре, и мы её похоронили в Москве.
паспорт
У меня ушло 7 лет на то, чтобы получить паспорт. УФМС Ленинского района, Миграционный центр Сахарово, Московский Гагаринский районный суд, Московский городской суд... С меня, наверное, слёзы лились тоннами. И слёзы, и бессилие — всё было. Этих бумажек за 7 лет накопилось просто уйма – ненужных или тех, которые были нужны и приобщены ко всем делам. Наверное, килограмма 3, если не больше. Вот эта макулатура. Я выбрал всё самое важное, чтобы это к рассказу приобщить. Я человек не с улицы, слова на ветер не бросаю, а просто с тяжёлой судьбой.
Младшая сестра Вита отучилась в приюте, потом отучилась на юриста, она мне помогала со всеми документами. Она получила квартиру от приюта. Прошёл испытательный срок – 5 лет, по истечении 5 лет, в 2018 году, она меня прописывает, – ну, как сказать, прописывает? Скажем так, формально прописывает, а на самом деле это всё было гораздо печальней.
У меня был суд в 2016 году. На суде надо было доказать, что я Роман Валентинович Мачнев, что я жил на территории Российской Федерации, что я родился в Москве, что у меня нет иностранного гражданства.
А тут старшая моя сестра, Наташа, в 2013 году в заявлении пишет: «Я обязуюсь содержать своего брата, Мачнева Романа Валентиновича, я его кормлю, пою, холю и лелею». Я же нигде не работал. Я же бомж-бомжом, они говорят. «Нам надо бумагу, что вас содержит хотя бы сестра».
В 2012 меня ставят на миграционный учёт. Меня настойчиво отправляли в миграционный центр Сахарово. Я раза три-четыре туда ездил, а в Сахарово без удостоверения личности не попадёшь.
В 2011 году УФМС дало мне документ: личность моя установлена, гражданства не имею. Ну, если меня не лишали гражданства, окей, а где мой паспорт тогда? Дайте мне паспорт, и я пойду пропишусь к сестре, и буду жить спокойно, пойду учиться и работать, как все нормальные люди.
И паспорт мне выдали только в 2018 году. Я получил СНИЛС. Когда приходишь в поликлинику, там уже история болезни нужна, доктора спрашивают: «А вы раньше-то лечились, или что там у вас, чуть ли не пожизненно, что ли, в тюрьме сидели?» А я говорю: «Да нет, я не лечился». Я был человек мира. И всегда доктора смотрят и говорят: «А остальное, где история до 2018 года?» Я говорю: «Ну нет, нет её, истории, где её взять?»
Мне паспорт выдавала неопытная стажёрка. Она достаёт паспорт и говорит: «Вот, держите, Роман Валентинович, распишитесь». Открываю я – а на меня смотрит какой-то алкаш. Что-то на меня, говорю, не похож. Она его забирает. Достаёт второй паспорт. Говорит: «Вот, Роман, распишитесь». Я открываю – там дедушка лет 70. Я говорю: «Ну, точно на меня не похож». С третьей попытки выдала мой паспорт, который я полжизни ждал и о котором мечтал. И я через какое-то время подал на заграничный. Мне один человек сделал подарок, и я слетал в Турцию. Слава Богу. На море. Отогреться. Походить по песку. Полежать под пальмой. Вот моё было достижение.
Самое страшное – это людское равнодушие. Кем бы ты ни был, надо оставаться человеком. Если ты идёшь работать с людьми, значит, ты работаешь с людьми, и надо разбирать каждый случай индивидуально, а не отфутболивать, и делать лица, и какие-то гадкие слова говорить, как будто ты к нему пришёл домой переночевать или чай попить. Трое детей, которые остались без жилья, без крыши над головой, и вот это хамское отношение...
хэндимэн
Многие говорят, что это я прям так захотел и поэтому не учился, как и то, что мы стали бомжами. Нет, это не так. У меня не было ни первого класса, ни второго. Людей без определённого места жительства и без документов не берут и не брали в школу. Я не ушёл ни в детский дом, ни в интернат. Я на тот момент не оставил ни маму, ни бабушку.
Я рано пошёл работать. Работал на дачных участках. У меня кроме строек, кроме тяжёлой физической работы больше ничего не было. И я с малых лет работал.
Зато умею всё. Я мастер на все руки: в быту, в хозяйстве, в хэндименстве — это у меня получается.
И я работал. Работал, вникал в разнорабочую профессию. Научился базовым вещам по дому. Могу, умею, люблю, сам делаю. Поменять унитаз, поменять кран, собрать тумбочку. Шкаф-купе я собирал последний раз лет 20 назад. Сейчас, конечно, я не осилю. Надо, чтобы рука была набита. Одному мне уже как-то тяжко. Кухонный гарнитур я собираю, но не длинный какой-то, как сейчас, как современный корабль. Там одному всё-таки неудобно.
Всё, что я могу, я делаю. Я не хапуга и не такой человек, который за любую работу хватается, лишь бы деньги, а о качестве не думает. Я думаю о качестве и о том, чтобы человек ещё раз написал или позвонил, попросил ещё что-то сделать.
Всё, чему меня за 20 лет научили, я впитал. И я с удовольствием учу ребят из своей группы СВ [самостоятельные взрослые]. Кто из детских домов, кто из неблагополучных семей – многие ребята сейчас просто ничего не умеют делать, и само это не придёт, конечно, если не проявлять рвение.
Ещё даже когда Ютуба не было, я начал ремонтировать кнопочные телефоны. Я познакомился с одним человеком. Спасибо ему. Доброе его сердце. Мы до сих пор дружим, общаемся. Он мне дал тогда отвёртку телефонную — вот, крути!
Теперь я в «Вверх» купил для своей группы три коврика, на которых мастера разбирают телефоны. Сейчас кнопочных мало. У меня есть такие убитые смартфоны, на которых ребята тренируются. Они за 45 минут разбирают смартфон и собирают его обратно. Конечно, кто-то хочет уже что-то масштабнее делать, я говорю: хотя бы вы потренируйтесь, я-то уже знаю, как чего, повторение — мать учения, без этого никуда.
У всех три вида хэндимэнства. Кто-то хочет с телефонами — там три коврика на троих, кто-то хочет с электричеством – есть специальный образец по электричеству: там два автомата, розетка, можно это в ноль разобрать и собрать обратно. Есть специальная заготовка, на что вешать смеситель над ванной, у них тоже есть образец. Кто чем хочет заниматься по средам – они выбирают. Я их спрашиваю: кто сегодня на телефонах, кто с электричеством, кто с водопроводом — пожалуйста. Вот, они все работают. Я говорю: да, я понимаю, вы хотите от слов перейти к делу. Но у нас класс не оборудован, и я допустить вас не могу.
Да, я их учу с удовольствием, и, конечно, я их не учу делать скворечники, как это раньше делалось, но у меня всё такое приближеное к реальности. Поменять кран. Поменять выключатель, поменять розетку, поменять автомат, и стоит ли туда самому лезть или не стоит, хотя бы базовые вещи, вот, чтоб они впитывали, вникали, понимали, как это устроено.
работа
Первая моя работа после получения паспорта – я поработал в магазине «Азбука вкуса» на Рублёвском шоссе 5 месяцев, и я уволился, потому что у них зона разгрузки на улице. И когда там привозят условно 6 палетов товара, 4 палета только воды в летний сезон, это всё перелопачивать, когда ты один, — это не айс. Какое-то время не работал, а потом пошёл работать в «Дикси». Эти вот мелкие магазины, хоть они и сетевые, но ты там за всех. Ты и грузчик, и на воде, и на овощах, и на фруктах, и пиво, и сухачка... Ты как Рэмбо, как универсальный солдат, встал утром, 2/2 работаешь, хочешь заработать – берёшь 3/1. Ты один день отсыпаешься, без задних ног, лап, рук, всё что угодно, потом идёшь, как зомби, с закрытыми глазами, опять эти тонны выгружать, раскладывать, и так 3,5 года. И такое было.
Когда я работал там, младшая сестра говорит: «Меняй магазин, потому что тебе надо учиться хотя бы базовым вещам, элементарным». Учиться писать, читать, потому что, когда ты условно один на весь магазин, ну какая там грамотность? О ней только мечтать приходилось. И сестра говорит: «Уходи из магазина, иди работай в театр, выбирай график 6/1 с 9:00 до 16:00». И теперь я работаю в театре машинистом сцены. Это называется постановочная часть. У меня, к сожалению, и сейчас тяжёлая работа физическая. Пока работаю. Пока есть силы. Силы есть, здоровья уже нет. Потому что тяжёлая физическая работа здоровья не прибавляет.
И вот с 16:00, уже третий год, я лечу в «Вверх». Не как ракета и не со скоростью звука, но я с удовольствием еду в «Вверх» на занятия, и на чтение, и на русский, и на английский, и на историю — я с удовольствием все эти предметы изучаю.
